Как Европа устремилась на бойню

912-euДипломаты, политики и генералы держав, схлестнувшихся в Первой мировой, оказались неадекватны вызовам, которые предъявил первый масштабный военный конфликт индустриальной эпохи

Исход глобальных войн ХХ века — в первую очередь вопрос уровня экономического развития каждой стороны и масштаба ресурсов, которыми они располагают. Качество организации ресурсов и мотивация людей также имеют значение, но богатые страны обычно организуются более эффективно, чем бедные, и лучше решают вопросы мотивации.

Первая мировая война стала классическим примером проявления этих закономерностей. Переход в затяжную стадию конфликта, который всеми участниками вначале мыслился как блицкриг, оказался для них полной неожиданностью.

Никто не считал войну на истощение, требующую отвлечения из экономики на долгий срок миллионов рабочих рук и расходования миллиардов денежных единиц, возможной в мире, где само существование наций зависело от торговли и промышленности. Новое время требовало быстрого и недорогого решения спорных вопросов.

Австро-Венгрия была убеждена, что разбирательство с сопротивлявшейся расследованию сараевских убийств Сербией не выйдет за пределы Балкан, где незадолго до этого уже были локализованы две похожие по сценариям войны. В Германии старый план начальника генштаба Шлиффена предполагал, что Франция может быть нокаутирована мощным хуком справа за шесть недель, после чего военный пыл оставшейся в одиночестве России можно будет как-то охладить, и солдаты, по выражению кайзера Германии Вильгельма II, вернутся в казармы еще до того, как листья упадут с деревьев.

В самой Франции оборонительно-наступательный «план XV» в 1907 году поменяли на «план XVI», предполагавший возможно более быстрый переход к наступлению, а принятый накануне войны «план XVII» и вовсе не предусматривал никакой оборонительной фазы. В России опасности втягивания страны в войну с переходом ее в затяжную стадию, с нарастанием экономического кризиса и анархии, рассматривались разве что в записке главы МВД П. Н. Дурново (возможно, апокриф, в любом случае никак не повлиявшей на внешнюю политику страны), о чем говорит, в частности, «снарядный голод», поразивший русскую армию уже осенью 1914-го.

В общем, стратегия «Малой кровью, на чужой земле», отраженная в песне «Если завтра война, если завтра в поход» (а не в окоп, заметьте), отнюдь не являлась изобретением советских военных стратегов. Справедливости ради надо отметить, что и к войне на истощение политическая система СССР оказалось более приспособлена, чем ее предшественница. Хотя если сравнивать уровни душевого ВВП с учетом динамики, то наше отставание в развитии от Германии в 1941 году было точно таким же, как в 1914-м, — 50 лет.

Промреволюция: победа стратегии над тактикой

Ошибкам в прогнозировании хода будущей войны способствовала недооценка влияния промышленной революции на технологию военных действий. С одной стороны, было очевидно, что индустриализация произвела решительные изменения в том, что можно назвать количеством и качеством войны. С развитием сети железных дорог впервые появилась возможность быстро мобилизовать и доставить к полю боя миллионы людей. Между 1870-м и 1914 годами протяженность европейских железных дорог выросла со 105 тыс. до 290 тыс. километров. Россия в 1914-м могла двинуть в сторону Польши и Галиции 360 эшелонов в сутки, тогда как Австрия — чуть более 150.

Вместе с тем выросшая производительность труда и возможность использования женского труда в ряде секторов промышленности позволяли отчасти компенсировать изъятие мужчин из экономики на достаточно продолжительный военный период. Последней крупной европейской войной, где сторонами еще не была оценена и использована роль логистики в достижении целей, стал русско-турецкий конфликт 1876–1878 годов, где русской армии пришлось действовать на расстояниях до 700 километров от железнодорожных коммуникаций (к тому же стандарт колеи Румынии и Болгарии не соответствовал российскому) и на двух абсолютно изолированных фронтах — Кавказском и Балканском.

В результате военные действия развивались медленно, сопровождаясь чудовищным геноцидом по отношению к местному населению. В Болгарии в ходе резни в апреле 1876 года было убито от 15 тыс. до 100 тыс. христиан, ответными жертвами стали 250 тыс. мусульман и еще 500 тыс. бежали в Стамбул1. Не обошлось и без погромов в отношении евреев, также вынужденных искать убежища в Турции, а на Кавказе курды вырезали 30 тыс. армян, предположительно симпатизировавших России.

Основным видом операций были длительные осады или лобовые штурмы. Все это сильно контрастировало с маневренными войнами, которые еще десятилетием раньше вела Пруссия против Австрии и Франции, — на каждую ушло лишь семь недель. Мобилизационные планы, в соответствии с которыми требовалось собрать и доставить на театр военных действий миллионы людей в течение нескольких суток, были столь сложны, что, начав мобилизацию, ничего уже нельзя было ни отменить, ни изменить.

В то же время задержка с ней означала неизбежное поражение в начальный период войны и, возможно, во всей кампании. По идее, эта необратимость могла бы стать сдерживающим фактором, но политического опыта жизни в новых условиях и соответствующих международных институтов еще не было, каждый лидер рассчитывал получить преимущества, сыграв на опережение. Это делало сложившееся в Европе равновесие крайне хрупким. Одновременно стратегическая мобильность сочеталась с увеличением зависимости от логистики и снабжения и нарастанием тактической малоподвижности войск.

Армия целиком зависела от доставки боевых средств и, в отличие от доиндустриальных времен, просто не могла выжить самостоятельно, полностью завися от доставки питания; все это в отсутствие автотранспорта и механизированных частей привязывало войска к системам снабжения, в первую очередь к железнодорожным линиям. Тактические передвижения — в отсутствие значительного числа танков и автомобилей — по-прежнему оставались за ногами и лошадьми, что ставило наступающих в крайне невыгодное положение перед гораздо большей неуязвимостью обороняющихся.

Возросшая мощь средств поражения также способствовала стационарному характеру войны, загоняя армии в окопы. Тактическое управление войсками далеко отставало от роста их количественной мощи и даже ухудшилось по сравнению с предыдущими эпохами, когда разместившийся на коне на каком-нибудь пригорке командир мог видеть поле боя и отдавать приказания. Выходом из ситуации могла бы стать радио- или хотя бы проводная связь, но до их массового применения было еще далеко. В итоге наступательные действия очень сложно было координировать на поле боя.

Организационно-командную структуру армий требовалось приспособить к возможностям ведения самостоятельных действий небольшими группами в рамках согласованного общего плана, однако эта структура во всех воюющих державах какое-то время оставалась жесткой и забюрократизированной. Произошедшие технологические изменения разрушили существовавший ранее баланс родов войск. Железные дороги резко принизили роль флота, который ранее мог служить единственным средством мобильной доставки войск в нужное место, что, в частности, практически обеспечило непобедимость Англии в XVIII–XIX веках.

Однако такие сухопутные державы, как Германия и Россия, по инерции уделяли флоту повышенное внимание. В частности, Россия, на которую произвели неизгладимое впечатление поражения сначала в крымской, а затем и японской войнах, направляла на развитие Балтийского и Черноморского флотов значительную часть военного бюджета.

В дальнейшем это оказались выброшенные на ветер деньги, поскольку эти флоты не сыграли в Первой мировой почти никой роли (как, впрочем, и в следующей, когда Сталин личным приказом запретил использовать в боевых действиях флагманы Черноморского флота, оказавшиеся совершенно беспомощными перед атаками с воздуха).

Немцев же использование морского «чудо-оружия», подводных лодок, вовлекло в конфликт с США1, оказавшийся роковым. Усиление мощи артиллерии нарушило прежний баланс трех родов войск — артиллерии, пехоты и кавалерии, каждая из которых решала в бою свою тактическую задачу. Во Второй мировой этот баланс будет восстановлен с заменой кавалерии на бронетанковые и механизированные войска, но пока что прежняя «машина наступления» оказалась сломанной.

Все это неизбежно вело к длительной и дорогостоящей войне, в которой сражения и война в целом выигрывались не тактической и оперативной умелостью, а измором. Скорее всего, Великая война никогда бы не началась, если бы все эти изменения были своевременно оценены военными аналитиками, а лица, принимающие решения, оказались восприимчивы к ним. Но этого не произошло, в частности, из-за архаичных политических систем в большинстве стран — участниц конфликта, позволявших их лидерам руководствоваться представлениями минувшего века без широкого общественного обсуждения возможных решений.

Предвоенные аннексии и амбиции

Прелюдией большой войны стал «боснийский кризис», когда в октябре 1908 года Австро-Венгрия успешно присоединила Боснию и Герцеговину, отхватив ее у Турции1, которая незадолго перед этим пережила революцию «младотурок», начавшуюся как раз в Македонии (турецкой1). Правительства Сербии и России были очень недовольны, но воевать из-за Боснии не стали и были вынуждены признать факт аннексии (в России еще ощущались последствия революции 1905–1907 годов, государство только что почти рухнуло во время войны с Японией; стране было не до решительных действий).

Таким образом, Австро-Венгрия одержала бескровную победу и унизила всех своих соперников. Надо упомянуть, что Австро-Венгрия все же согласовывала свои действия с заинтересованными сторонами и предлагала компенсации. Россия выторговала в обмен право свободного прохода через Дарданеллы, а Турция удовлетворилась денежной компенсацией в размере 2,5 млн фунтов стерлингов; в свою очередь, Австро-Венгрия отказалась от оккупации Новопазарского санджака — небольшого региона на границе Сербии и Черногории.

Противодействие издавна покровительствовавшей туркам Англии, настаивавшей на принципе нерушимости послевоенных границ, закрепленных Берлинским конгрессом 1878 года, постепенно испарилось. В июле 1914-го, как и Гитлер в 1939-м, Австро-Венгрия в течение месяца всячески старалась оттянуть войну2, а когда с помощью провокации была все же втянута в нее, полагала, что все ограничится скоротечным локальным конфликтом на юго-востоке. Проблема, однако, была в том, что Австро-Венгрия была связана союзническими отношениями с Германией, представлявшей собой мощное в военном отношении, крайне амбициозное и мало вменяемое государство.

История Второго рейха началась 18 января 1871 года в Версале. Германия в предвоенные десятилетия оказалась не только самым крупным, но и наиболее динамичным государством Европы. За последующие 40 лет ее население увеличится наполовину. Стартовав с численности жителей, примерно равной населению Франции и лишь на четверть большей, чем в современной Великобритании, Германия к 1914 году будет превосходить каждую из них в отдельности в среднем в полтора раза.

ВВП страны за этот период утроится. По динамике экономического развития (ВВП и душевого ВВП) на континенте с ней могла конкурировать, да и то лишь в предвоенное двадцатилетие, окраинная Российская империя (каких-либо надежных макроэкономических данных по России до 1885 года, к сожалению, нет) — здесь население выросло за 17 лет после переписи 1897 года к началу 1914-го почти на треть (без Финляндии).

Чтобы оценить эту тенденцию, заметим, что при сохранении даже самого низкого в этом периоде темпа естественного прироста, свойственного «застойным» 1907–1909 годам (1,65% в год), на территории бывшей Российской империи к началу 2014 года нас было бы 852 млн человек1 (без учета эмиграции, каковая из царской России составила 1,1 млн человек за те же 17 лет). Выковав в ходе двух победоносных войн (с Австрией в 1866 году и с Францией в 1870-м) единое национальное государство, немцы ощутили себя осажденной крепостью, окруженной врагами.

Германская армия и к 1914 году оставалась сильнейшей на континенте, однако уже не с таким превосходством, как в 1870-х, когда развитая железнодорожная сеть, обеспечившая концентрацию ресурсов в нужном месте, позволяла немцам легко побеждать в блицкригах. Как это чаще всего и бывает, германские политики и дипломаты сами способствовали формированию антинемецкого союза.

Аннексировав Эльзас и Лотарингию, со времен Луи XIV относившиеся к Франции, и выставив крупные репарационные счета, немцы стимулировали Францию после 1870 года на организацию реванша и поиск союзника в лице Австрии либо России. Отношения Германии с традиционно дружественной ей Англией также постепенно напрягались по мере приобретения территорий в Африке и попыток Германии создать приближающийся по мощи к английскому флот, достаточный для ликвидации британского господства на море. В действительности иметь одновременно серьезные сухопутные и морские силы — задача неподъемная почти для любой экономики.

Морская мощь является дорогим товаром, и лишь небольшое число государств в истории успешно показали себя как сухопутные и морские военные державы — Римская империя в древности, Османская империя в средние века и США в наши дни. Французы потерпели неудачу в своих усилиях, аналогичным образом и экономику СССР подкосили в том числе неподъемные военные траты одновременно на суше и на море. Как и в случае России, германский флот оказался «ненужной роскошью», которую немецкий народ не мог себе позволить.

Второй рейх, не говоря уже о России, мог бы более эффективно потратить спущенные впустую на флоте миллионы на цели дальнейшего развития армии. Ухудшению отношений не помешало и то, что Пруссия и Великобритания ранее имели долгую историю сотрудничества. Англия, со своей стороны, могла видеть в Германии естественного союзника против России, с которой у Англии были трения сразу по нескольким направлениям: из-за войны с Японией, которая была союзницей Англии с 1902 года; вследствие экспансии России в Центральной Азии, вблизи английских владений; из-за угрозы со стороны России выживанию Османской империи, защитником которой Англия традиционно была еще со времен вторжения Наполеона в Египет в 1798 году.

Короче говоря, не было никаких естественных причин для примыкания Англии к Антанте1 в 1914–1918 годах, но немцы толкнули ее туда своей неуклюжей внешней политикой. Таким политическим проигрышем обернулось поведение Германии в отношении России в ходе русско-японской войны, начавшейся в феврале 1904 года. В апреле англичане и французы, опасаясь, что они могут оказаться втянутыми в войну в противоположных лагерях, подписали ряд соглашений, традиционно называемых Антантой.

Поскольку война была неудачной для России, немцам представилась возможность отделить Россию от Антанты. Россия имела свои собственные проблемы с Англией на Ближнем Востоке и в Южной Азии и, борясь против Японии в Корее и Маньчжурии, была бы уязвима в Европе в случае германского нападения. Однако немцы не выторговали из этой ситуации ничего: предложив русским моральную поддержку и безопасную западную границу, они получили в ответ лишь временное выражение доброй воли. В то же время поддержка России немцами вызвала в Англии небольшую военную панику.

Опираясь на соглашение с Францией, англичане вывели свои основные суда из Средиземного моря и сконцентрировали их против Германии в Северном море. В итоге Германия окружила себя врагами с трех сторон.

Россия: несбывшаяся надежда на выход из пата

К концу 1914-го европейские державы осознали, что надежды на скоротечный конфликт не сбылись, и война продолжалась в ситуации пата. В частности, Россия разменяла наступление в Галиции, которое привело к взятию Львова и продвинулось почти до Кракова, на весьма чувствительное поражение на севере, потеряв в котле Танненберга целую армию — 150 тыс. человек и 500 орудий и, что не менее важно, важнейший логистический центр на западе — Варшаву.

Ни одна из тактических целей войны не была достигнута; в частности, австро-венграм не удалось даже выбить из войны маленькую и отсталую Сербию, все армии понесли невиданные прежде потери, запасы боеприпасов заканчивались, а взаимное озлобление делало надежды на дипломатическое урегулирование еще более призрачными, чем летом.

Выход из тактического тупика виделся в двух направлениях: в создании более эффективных, чем традиционные, видов вооружения и в поиске слабого звена в коалиции, выведение которого из войны могло бы изменить баланс сил.

Только что появившиеся инновации в виде радиосвязи и самолетов стали понемногу применяться, однако им требовалось еще одно поколение, чтобы стать серьезным фактором в войне. Тремя важными инновациями в вооружении стали минометы, позволявшие забрасывать мины в окопы противника, автоматическое ручное оружие и огнеметы. Отличительном знаком Первой мировой стало применение химического оружия, но, несмотря на широкое использование газа обеими сторонами, ему нигде не суждено было стать решающим фактором.

Слабым звеном в коалиции центральных держав виделась Османская империя, с вступлением которой в войну в ноябре 1914-го образовались ближневосточный и кавказский театры военных действий. Однако дорогостоящая война на Ближнем Востоке привела к краху Турции лишь в октябре 1918 года — слишком поздно, чтобы оказать какое-то влияние на исход войны.

С другой стороны, слабым звеном в коалиции Антанты виделась Россия — в первую очередь по географическим причинам. Восточный фронт был слишком протяженным, чтобы организовать там сплошную линию обороны, и центральные державы могли использовать все еще сохранявшееся преимущество в мобильности и логистике.

Усилив Восточный фронт, они в 1915 году одержали там ряд впечатляющих побед, отвоевав назад все русские приобретения первого военного года. Однако Россия отказывалась разрушаться, пока в следующем году ее не накрыл довольно серьезный экономический кризис.

Стоит напомнить, что российская экономика за четверть века, предшествующую войне, стала одной из наиболее динамичных экономик мира, ее душевой ВВП без учета Польши и Финляндии рос примерно на 1,8% в год (эта цифра учитывает уточненную оценку населения, численность которого дореволюционные статистики завышали из-за неверного учета миграции из села в город). По этим показателям Россия чуть уступает Германии и несколько больше — скандинавским странам, но слегка опережает США и Японию.

С учетом быстрого роста населения российский ВВП за рассматриваемый период вырос не менее чем в два с половиной раза (среднегодовой темп 3,4%) несмотря на то, что неудачная дальневосточная война и последовавший за ней политический кризис, а также два глобальных финансовых кризиса (1900-го и 1908 годов) привели к тому, что уровень душевого ВВП 1904 года будет превзойден лишь в предвоенном 1913-м. Индустриализация базировалась на значительном притоке прямых иностранных инвестиций, за счет которых финансировался 41% накопленного в стране капитала в промышленности и банковском секторе.

Российская империя к началу Первой мировой войны по уровню развития все еще оставалась в низшей лиге; оценки дают 27–29% по душевому ВВП от уровня США (последняя цифра — с учетом Польши), или 11–12%, согласно данным П. Грегори, по обменному курсу. Разрыв в уровне душевого ВВП с Германией в 1913 году с учетом динамики развития обеих стран, как уже отмечалось выше, может быть оценен примерно в 50 лет1.

В течение трех с четвертью лет Россия призвала в армию чуть менее 10% населения и ежегодно расходовала на военные нужды в среднем около 24% национального дохода. Однако война быстро продемонстрировала, что размер имеет значение лишь в том случае, если ресурсы могут быть эффективно мобилизованы, что, в свою очередь, почти напрямую зависит от уровня экономического развития (душевого ВВП). К тому же рост экономического благосостояния до войны не привел к социальной гармонии; острыми оставались и традиционные для России разногласия между государством и образованными слоями общества. Советская система к началу 1940-х при том же относительном уровне душевого ВВП оказалась более стабильной из-за жесткой гомогенизации общества, проведенной в межвоенный период.

В первые годы войны Россия понесла значительные территориальные потери, лишившись 15,4% территории и 23,3% довоенного населения Европейской России (что равно примерно половине потерь СССР в первые годы Великой Отечественной). На утраченных территориях производилось 16% национального дохода страны, 20% промышленной продукции и размещалась пятая часть акционерного капитала. Однако в целом национальный доход на территории Российской империи, включая оккупированные области, до 1915 года оставался примерно постоянным, радикальный спад начался после двух с половиной лет войны — на 11% в 1916 году и на 22% в 1917-м (к уровню 1913 года). С учетом возросшей доли ВВП, направляемой на военные нужды, стало заметно падать потребление домохозяйств — его уровень в 1916-м и 1917 годах оценивается соответственно в 89 и примерно 66% от довоенного. Доля инвестиций в транспортные средства и оборудование снизилась с 13% в 1919 году до 9% в 1916-м.

В 1916 году стало обозначаться что-то похожее на то, что спустя десять лет разрушит экономику нэпа, — «кризис хлебозаготовок». Реагируя на уже начавшуюся инфляцию, крестьяне в зернопроизводящих регионах России воздержались от увеличения продаж зерна по низким ценам и увеличили собственное потребление. Хотя уровень производства зерна снизился не так уж значительно (особенно учитывая прекращение экспорта), с 79,7 млн тонн в 1913 году до 74,3 млн в 1915-м, товарность зернового производства убывала.

Сальдо госбюджета выросло с довоенного профицита в 1% до дефицита 78% в 1916-м и более 80% в 1917 году из-за роста расходов в номинальном выражении к 1916 году в шесть, а в 1917 году — в десять раз (доля военных расходов в общей сумме расходов приближалась к 80%). При этом размер доходов оставался примерно постоянным. Реально они снижались из-за уже вполне ощутимой в 1916-м и особенно в 1917 году инфляции; негативно на доходы повлиял также отказ от водочной монополии, обеспечивавшей в 1913 году 20% дохода бюджета.

Бюджетный дефицит финансировался в 1916 году на 30% облигациями внутреннего госдолга, на 27% — внешним займом и на 41% — краткосрочными векселями. В 1917 году доля внутреннего госдолга сжалась до 14,5% финансирования, внешнего — до 10%. Хотя временное правительство широко пропагандировало «Заем свободы» (до революции — «Заем победы»), расходился он плохо. В такой структуре финансирования не было ничего необычного — британский и германский бюджеты были похожи. С 1917 года впервые в России были введены налоги на прибыль и сверхприбыль компаний. Правительство также тратило «резервный фонд» — накопленные до войны остатки на казначейских счетах в Госбанке (составлявшие примерно три-четыре годовых дохода бюджета). Хотя золотой стандарт, как и во всех странах, был отменен в России в июле 1914 года, до Октябрьской революции обходились без эмиссии (после нее большевики налегли на печатный станок, так что именно им керенки обязаны свой печальной славой).

Война сильно ударила по торговому и платежному балансам страны. Экспорт, на 40% состоявший из поставок зерна, из-за утраты рынков сжался более чем вчетверо. Импорт, напротив, почти удвоился, при этом в его структуре сохранились многие предметы роскоши, необязательные в военное время. В результате торговый баланс страны, профицитный в 1913 году, сразу же после начала войны стал дефицитным, и Россия стала зависима от внешних займов.

Однако главной причиной провала экономики страны в военные годы стало пренебрежение к вопросам экономической организации тыла. Мобилизация взяла с заводов и бросила в окопы наиболее квалифицированные кадры, а удаление немцев из коммерческих фирм существенно ударило по производительности. Да и на фронте боевой дух к 1917 году был крайне низок.

Восточный фронт был второстепенным для центральных держав. Только поэтому плохо оснащенная и плохо управлявшаяся, но имевшая серьезное преимущество в людской силе русская армия смогла продержаться три года до финального краха.

Две главные характеристики царской России в войне — неумеренную верность союзникам и несоответствующую военно-промышленную базу — большевистская России изменила на прямо противоположные. Полагаясь в войне 1939–1945 годов лишь на временные тактические союзы, торгуясь и маневрируя и начиная с первой пятилетки отводя центральную роль в экономической политике созданию промышленной основы для будущей войны, СССР сумел выстоять, противостоя в решающий период войны в 1941–1943 годах силам Германии и ее союзников практически в одиночку и не имея в течение большей части этого периода преимуществ даже в живой силе.

Сергей Журавлев